Герои Шекспира умирают, сходят с ума, борются с соблазнами или растворяются в стихиях — но за каждой судьбой стоит не только сюжетная необходимость, но и глубокая символическая логика. Эти вопросы — не просто анализ персонажей, а попытка разгадать шекспировский код: как архетипы, противоречия и скрытые мотивы формируют трагедии. Вопрос 1: Почему Меркуцио должен был умереть? Меркуцио — фигура, безусловно, второстепенная, но от этого не менее колоритная. Пушкин, рецензируя пьесу, отмечал: «После Джульетты, после Ромео <…> Меркуцио, образец молодого кавалера того времени, изысканный, привязчивый, благородный Меркуцио, есть замечательнейшее лицо изо всей трагедии». Меркуцио крадёт внимание в каждой сцене, в которой появляется, даже если зрителю полагается наблюдать за страданиями «раненного любовью» Ромео. Ничего не поделаешь, — персонаж дьявольски обаятелен: он шутник, балагур и заядлый бретёр (дуэлянт). Внимание привлекает уже его архетипически обусловленное имя — от имени римского бога-трикстера Меркурия. Вот в этом весь герой, ставший жертвой то ли своей же «горячей головы», то ли вражды двух семейств. Его бессмысленная в своей трагичности участь до того не вяжется с вечно весёлым и жизнелюбивым характером персонажа, что это вызывает сильнейший дискомфорт и диссонанс у зрителя и читателя (что-то сродни этому провернула и Дж. К. Роулинг с хорошо известным рыжим персонажем). Всё-таки почему Меркуцио — это воплощение юмора и витальности — должен был умереть? Именно что «должен». Отбросив очевидную причину — сюжетную (именно месть за Меркуцио стала причиной изгнания Ромео), — сосредоточимся на символизме и архетипичности. Дело в том, что герой, несмотря на всю его лихость и романтическое плутовство, довольно-таки прозаично смотрит на многие вещи: без иллюзий и прикрас. В разгар любовного безумия своего друга и родственника Ромео Меркуцио во всеуслышание называет любовь глупостью и блажью. Ему муторно от сентиментальности Ромео. Вспомним хотя бы замечательное: Ромео: Я видел сон. Меркуцио: Представь себе, и я. Ромео: Что видел ты? Меркуцио: Что сны — галиматья. Меркуцио, конечно же, герой-трикстер, но он также был в каком-то смысле «голосом рассудка». Он иронизирует над глупостью, над чрезмерной мечтательностью, над меланхолией, над унынием — и даже над собственной смертью: когда Ромео говорит, что рана Меркуцио неглубока, тот соглашается, что «колодцы глубже». Меркуцио на правах старшего товарища упрекает Ромео, но не за его влюбчивость, а за то, что Ромео склонен из прекрасного инструмента бытия извлекать лишь безысходные и трагедийные мелодии. Меркуцио любит жизнь. И говорит людям правду. Именно поэтому он не мог не умереть; его фигура просто не могла существовать в рамках горестного абсурда случайных совпадений, развернувшегося во второй половине пьесы. Причём смерть он принимает от руки одного из самых серьёзных и неулыбчивых героев — «кривого тёмного зеркала», одновременно ему противоположного и всё-таки чуть-чуть на него похожего, — Тибальта (в некоторых версиях встречается вариант Тибальд). Тибальт тоже заядлый дуэлянт, — но не такой, как Меркуцио. Первый сеет смерть — будто пьёт кровь врагов. А второй провозглашает жизнь (для Меркуцио схватка — способ ощутить тот самый витальный импульс). Лексика Тибальта отличительна. Персонаж говорит сухо, в его речи мало образности, он часто повторяет некие догмы и никогда — то есть вообще никогда! — не шутит. Кроме того, для него вопрос чести — повод для агрессии. В своих убеждения он негибок, прямолинеен. Для него существуют лишь «правильно» и «неправильно», в то время как Меркуцио различает множество оттенков между этими крайностями. В идейном смысле они антагонисты: ригидность Тибальта конфликтует со свободолюбием Меркуцио. Впрочем, образ Тибальта исследователи тоже трактуют по-разному. Кто-то видит в нём жертву неповоротливого мышления Средневековья. Кто-то считает, что герой как бы «заражает» культом мести всех остальных героев. «Чума на оба ваших рода!» — слова именно Меркуцио. Это его предсказание. Вопрос 2: Что скрывал Банко? У Банко нет таких пышных и щедро украшенных эпитетами речей, как у Макбета, и нет хладнокровного расчёта Леди Макбет; более того, герой умирает довольно быстро, успев произнести не так уж много реплик, — и всё-таки он важен, необычайно важен, поскольку именно его личность воплощает всю сложность борьбы с соблазнами. Не все свои мысли и догадки Банко проговаривает вслух, иногда он и вовсе лишь намекает на что-то или кого-то, но не называет, словно опасается, что, дав злу имя, даст ему и силу. Банко по-своему энигматичен; в нём и в его словах есть неопределённость, эфемерность, — он будто бы участвует в событиях только наполовину, выжидает, улавливает колебания тонких нитей судеб. Некоторые исследователи считают, что образ носит исключительно светлый и благородный характер. Не могу согласиться. Само поведение Банко пестрит странностями. Вопросов копится всё больше по мере того, как читатель/зритель наблюдает за героем. Остановимся подробнее на его сюжетной линии. Банко — доблестный человек, проявивший свои лучшие качества в битвах за короля Дункана, и «друг» Макбета. «Друг» в кавычках потому, что отношениях двух героев постоянно балансируют на грани преданности и недоверия, ментального родства и подозрения. Персонажи смотрят друг на друга, но при этом как бы заглядывают в собственную душу и обнаруживают всё самое страшное и гадкое. Банко, как и Макбет, получил предсказание от трёх ведьм: он не примерит корону, но станет предком королей. Пророчество, вероятно, тяготит Банко не меньше, чем Макбета, но, в отличие от главного героя, он не стремится «срезать путь» к своей судьбе. Он наблюдает. Банко хорошо знает Макбета и видит, как его другом завладевает тьма. Так почему же Банко начинает говорить о стрижах и прочем вздоре, который никак не отражает реальной атмосферы здешних мест? Владения Макбета — метафора души. Причём не только души хозяина, но и души самого Банко. Возможно, говоря о стрижах и о «чистом воздухе», герой пытается обмануть самого себя, насильно увериться в том, что его подозрения ложны. Но это не спасает ни короля, ни Банко. Когда приближённые Дункана узнают о его смерти, реакция Банко более чем характерная; она выдаёт часть его сокрытых размышлений. Леди Макбет изображает потрясение и скорбь, но Банко ясно видит её игру — на это указывают его слова. Леди Макбет: Не может быть! Как, в нашем доме? Банко: Где б ни случилось, слишком то жестоко. Герой заключает, что реплика жены Макбета о «доме» звучала несуразно и неестественно после сообщения о смерти короля. Пастернак ещё прямолинейнее перевёл этот фрагмент: Леди Макбет: О боже! В нашем доме! Банко: При чем тут дом? У Банко есть все основания подозревать друга, ведь они оба слышали предсказание трёх ведьм, распалившее их воображение. Но Банко ничего не предпринимает. Он действует то ли по инерции, то ли по наитию. Он присягает на верность новому королю, соглашается принять от него все почести. При этом Банко становится нервным и нередко противоречит сам себе. К примеру, прибывая в замок нового правителя, Банко просил сына Флинса забрать у него меч — и тут же требует его вернуть, когда слышит шаги Макбета. Банко постоянно борется с желанием каким-либо способом повлиять на собственную судьбу и тем самым нарушить целомудрие вселенной. Незадолго до гибели Банко опять обращается к созерцанию природы и произносит, что «будет дождь». Очевидно, что «кровавый дождь» Банко предчувствует так же верно, как и обычный. Или же дождь здесь — символ очищения, спасения от зла? Банко исполняет последнее обещание, данное Макбету: появляется на пиру в виде призрака (опустим сомнение в реальности этого явления). Теперь его облик — вспышка совести главного героя. История Банко полна трагизма, но она оставляет читателя с чувством неопределённости, какого-то непонимания всего произошедшего. Каким был Банко на самом деле? О чём умалчивал до последнего? Предчувствовал ли собственную смерть? Вопрос 3: Офелия — мученица или пророк? Бывают такие герои, которые интересны как символ или сугубо внешний образ (некое изображение), но об их характере сказать можно очень немногое. Офелия, — особенно если не вглядываться в её прерафаэлитскую прелесть слишком долго, — кажется именно такой. Создаётся ошибочное впечатление, что Офелия — довольно пассивный женский персонаж. «Да, мой принц», «нет, мой принц», — повторяет она снова и снова. Таковы же и отношения с отцом Полонием: «Да, отец», «нет, отец». История отношений Гамлета и Офелии оставляет после себя жутковатый могильно-илистый аромат. Что это было? Любовь? Увлечённость? Игра? Медленное «отравление»? Гамлет писал Офелии любовные письма и уверял в подлинности своих чувств. Она верила словам принца, как позже признается, но остерегалась неблагоразумия. Но «любовь» двух героев всё равно будто бы на момент событий пьесы «вычеркнута из уравнения». Гамлет почти оскорбляет Офелию, намеренно отталкивает её, осыпает упрёками в неискренности. Кроме того, Гамлет — как это любят делать герои Шекспира — противоречит себе. Гамлет: Я вас любил когда-то. Офелия: Да, мой принц, и я была вправе этому верить. Гамлет: Напрасно вы мне верили; потому что, сколько ни прививать добродетель к нашему старому стволу, он все-таки в нас будет сказываться; я не любил вас. Офелия: Тем больше была я обманута. Разумеется, Гамлет играет сумасшедшего. Его роль требует отчуждённости и жертв. Отсекая от себя Офелию и те чувства, которые она в нём пробуждает (или пробуждала), доводя девушку до отчаяния, Гамлет будто бы квитается с собственной матерью и с самим собой. Во время спектакля, срежиссированного для обличения короля, Гамлет паясничает: просит у Офелии дозволения положить голову ей на колени. Героиня реагирует спокойно, с достоинством. Ответы её коротки, но не лишены проницательности. Например, Офелия, пристально наблюдая за выходками Гамлета, спрашивает: «Вам весело, мой принц?» Можно предположить, что Офелия давно догадывается о лицедействе принца и теперь лишь ждёт, чем всё разрешится. Она пассивна не из-за интеллектуальной или эмоциональной ограниченности, а из-за самих обстоятельств (она не хочет навредить себе или семье). Когда Гамлет по ошибке убивает Полония, Офелия теряет рассудок от горя. Но безумие словно бы высвобождает в героине всё то, что она долгое время прятала и подавляла: прозорливость, наблюдательность, чутьё и ранимость. Теперь маски сброшены, цветы сорваны. Офелия, напевая себе под нос бессмыслицу, пророчит кому-то смерть; она не называет имя, и даже можно заключить, что это скорбь об отце. Но если смотреть глубже, становится совершенно очевидно — она говорит о Гамлете и обо всём Датском королевстве. Брату она даёт розмарин «для памяти» и анютины глазки «для мыслей». Другие растения, которые она называет, — фенхель и водосбор. Фенхель — как средство от нечистой силы, так и символ лести, глупости. Водосбор — этот цветок, напоминающий колпак шута, часто дарили тем, кого хотели пристыдить. Рута, названная Офелией следующей, — цветок скорби и разлуки. Её приговор — в её букете. Вопрос 4: Просперо и Ариэль — слуга и хозяин или что-то ещё? В «Буре», относящейся к позднему периоду творчества Шекспира (1610–1611 гг.), достаточно героев с выразительными характерами и более реалистичной, по сравнению с другими произведениями автора, сюжетной траекторией. Шекспир часто заигрывает в своём творчестве с темами объединения женственности и мужественности; для него это не два мира, а скорее оттенки человеческой сущности в целом. Вероятно, именно поэтому его произведения так хорошо состарились, и созданные им персонажи до сих пор пробуждают умы ото сна для дискуссий. В советское время была постановка, в которой Анастасия Вертинская сыграла сразу две роли: Ариэля и Просперо. Благодаря такому оригинальному подходу к материалу мы открыли, что в обоих героях поровну мужского и женского. Начнём с Просперо — герцога Миланского, волшебника, хозяина острова, повелителя Ариэля и Калибана. Его характер — усыпанное звёздами небо: такой же таинственный и завораживающий, сочетающий поэзию и математику, романтику и прагматизм, тьму и свет. Герой хитёр, злопамятен, но наделён мудростью и великодушием. При этом у него есть маленькие человеческие слабости. Просперо — драматург истории в «Буре» и как бы альтер эго самого Шекспира. При этом волшебник, вопреки его умению плести тенёта сюжета, может контролировать далеко не всё: его перевоспитанию не поддаётся Калибан, да и другие персонажи не всегда ведут себя так, как задумывал Просперо. Одна из главных слабостей Просперо — его дочь Миранда. Просперо изображён очень нежным, очень ласковым, очень любящим отцом. В его родительском амплуа слились «отец» и «мать». Герой будто бы пытается возместить одним собой две фигуры, необходимые для становления дочери. Закономерно, что в современных интерпретациях Просперо часто играют женщины. А теперь обратимся ко второй слабости волшебника — Ариэлю. К нему Просперо обращается «мой Ариэль», заявляя тем самым не только неравенство их отношений, но и восторг перед сущностью слуги. Просперо спас Ариэля от заточения в ловушке Сикораксы, и дух стал подчиняться волшебнику, возвращая долг. У Ариэля нет пола; его, как и Просперо, играли как мужчины, так и женщины (но женщины чаще). Дух — глаза и уши волшебника. Дух — многоликий актёр при драматурге. Они кажутся не слугой и господином, а диадой, чем-то, что не подлежит разделению (хотя Ариэль страстно хочет свободы). В словах Просперо то и дело звучат гордость и упоение создателя. Просперо (в сторону). Мой Ариэль, чудесно ты исполнил Роль Гарпии! И в самом исступленьи Своем ты был так нежен и хорош… Вот почему, когда приходит пора отпустить духа, Просперо прощается не только с Ариэлем, но и со своим островным прошлым. Для него потеря верного слуги сопоставима с потерей безымянной супруги. Просперо снимает с себя полномочия волшебника и избавляется от жезла, даровавшего ему могущество. Если нет актёра, то нет театра, а если нет театра — нет и драматурга. В 1613 году театр «Глобус» сгорел. В 1616 году этот мир покинул Шекспир.