Октябрь в председательском кресле
В председательском кресле сидел Октябрь, и вечер выдался прохладным: листья — красные и оранжевые — облетали с деревьев в роще.
Их было двенадцать. Они сидели вокруг костра и жарили на огне большие сосиски, которые шипели и плевались соком, стекающим на горячие поленья. Они пили яблочный сидр, освежающий и прохладный.
Апрель впилась зубами в сосиску, та лопнула, и горячий сок полился по подбородку.
— Проклятие, черт ее раздери, — сказала она.
Коренастый Март, сидевший рядом, рассмеялся, а потом вытащил из кармана огромный несвежий носовой платок.
— Держи, — сказал он.
Апрель вытерла подбородок.
— Спасибо. Кажется, я обожглась из-за этого чертова мешка из-под кишок. Завтра будет волдырь.
Сентябрь зевнул.
— Ты такой ипохондрик, — сказал он через костер. — И такая вульгарная. — У него были тонкие усики и залысина спереди, отчего его лоб казался высоким, а он сам — мудрым не по годам.
— Отстань от нее, — сказала Май. У нее были темные волосы, короткая стрижка и удобные ботинки. Она курила маленькую сигариллу, дым которой пах ароматной гвоздикой. — Она просто слишком чувствительная.
— Пожалуйста, — протянул Сентябрь. — Давай вот без этого.
Октябрь, который ни на секунду не забывал, что сегодня он председательствует на собрании, отхлебнул сидра, прочистил горло и сказал:
— Ладно. Кто начинает? — Кресло, в котором он сидел, было вырезано из цельной дубовой колоды и отделано ясенем, вишней и кедром. Остальные сидели на пнях, равномерно расставленных вокруг небольшого костерка. За долгие годы эти пни стали гладкими и уютными.
— А протокол? — спросил Январь. — Когда я сижу в председательском кресле, мы всегда ведем протокол.
— Но сейчас в кресле не ты, да мой сладкий? — насмешливо осведомился Сентябрь, ироничное элегантное создание.
— Надо вести протокол, — заявил Январь. — Без протокола нельзя.
— Как-нибудь обойдемся, — сказала Апрель, запустив руку в свои длинные светлые волосы. — И я думаю, начать должен Сентябрь.
— С большим удовольствием, — горделиво кивнул Сентябрь.
— Эй, — вмешался Февраль. — Эй-эй-эй. Я не слышал, чтобы председатель это одобрил. Никто не начинает, пока Октябрь не скажет, кто именно начинает, а после этого все остальные молчат. Можем мы сохранить хотя бы какое-то подобие порядка? — Он обвел взглядом собравшихся, маленький, бледный, одетый во все голубое и серое.
— Хорошо, — сказал Октябрь. Борода у него была разноцветная, словно роща по осени — темно-коричневая, оранжевая и винно-красная давно не стриженная путаница на подбородке; щеки — красные, точно яблоки. Он был похож на хорошего доброго друга, которого знаешь всю жизнь. — Пусть начинает Сентябрь. Лишь бы уже кто-то начал.
Сентябрь положил в рот сосиску, элегантно прожевал, проглотил и осушил кружку с сидром. Потом встал, поклонился слушателям и начал:
— Лорен де Лиль был лучшим поваром в Сиэтле, по крайней мере он сам так считал, а звезды Мишлен на двери ресторана это подтверждали. Он был замечательным поваром, это правда. Его булочки с рубленой ягнятиной выиграли несколько наград, его копченые перепела и равиоли с белыми трюфелями «Гастроном» назвал десятым чудом света. А его винные погреба... ах, его винные погреба... его гордость и страсть.
И я его понимаю. Последний белый виноград собирают как раз у меня, и большую часть красного: я знаю толк в хороших винах, ценю аромат, вкус, послевкусие.
Лорен де Лиль покупал свои вина на аукционах, у частных лиц, у дилеров с репутацией. Он настоятельно просил, чтобы ему выдавали генеалогический сертификат каждой бутылки вина, потому что мошенники, увы, попадаются слишком часто, и особенно если бутылка вина продается за пять, десять или сто тысяч долларов, фунтов или евро.
Истинной жемчужиной его коллекции — ее бриллиантом — была бутылка «Шато Лафит» 1902 года. Редчайшее из редчайших вин. Бутылка стоила сто двадцать тысяч долларов, хотя, если по правде, это вино было бесценным, потому что в мире сохранилась всего одна бутылка.
— Извините, — вежливо перебил Август — самый толстый из всех. Его тонкие волосы топорщились на голове золотистыми прядками.
Сентябрь опустил глаза и посмотрел на своего соседа.
— Да?
— Это не та истерия, где один богач купил вино, чтобы выпить его за ужином, а повар решил, что выбор блюд недостаточно хорош для такого вина, и предложил другие блюда, вроде как более подходящие, а у парня обнаружилась какая-то редкая аллергия, и он умер прямо за ужином, а дорогое вино так никто и не попробовал?
Сентябрь ничего не ответил. Он явно был недоволен.
— Потому что если это та самая история, то ты уже ее рассказывал. Сколько-то там лет назад. Глупая история. И с тех пор она вряд ли стала умней. — Август улыбнулся. На его розовых щеках мелькнул отблеск костра.
Сентябрь сказал:
— Разумеется, тонкая чувствительность и культура не каждому по вкусу. Некоторым подавай барбекю и пиво, а некоторые...
Февраль не дал ему договорить:
— Мне не очень приятно заострять на этом внимание, но Август в чем-то прав. Это должна быть новая история.
Сентябрь поднял бровь и сжал губы.
— У меня все, — коротко сказал он и сел на свой пень.
Месяцы года выжидательно смотрели друг на друга сквозь пламя костра.
Июнь, стеснительная и опрятная, подняла руку:
— У меня есть история про таможенницу, которая работала на рентгеновской установке в аэропорту Ла-Гуардиа, она читала людей, как открытые книги, глядя на очертания их багажа на экране, и однажды она увидела такие чудесные контуры, что влюбилась в этого человека, хозяина чемодана, и ей нужно было понять, чей это багаж, а она не смогла и долгие месяцы страдала. А когда тот человек снова прошел мимо нее на таможенном контроле, она все-таки вычислила его. Это был мужчина, старый мудрый индеец, а она была красивой негритянкой двадцати пяти лет. И она поняла, что у них ничего не получится, и отпустила его, потому что по форме его чемодана узнала, что он скоро умрет.
Октябрь сказал:
— Хорошая история, Июнь. Рассказывай.
Июнь посмотрела на него, как испуганный зверек.
— Я только что рассказала.
Октябрь кивнул.
— Значит, рассказала, — объявил он, прежде чем кто-то из месяцев успел вставить слово. — Тогда, может быть, перейдем к моей истории?
Февраль шмыгнул носом.
— Вне очереди, здоровяк. Тот, кто сидит в председательском кресле, говорит только тогда, когда выскажутся все остальные. Нельзя сразу переходить к главному блюду.
Май положила с дюжину каштанов на решетку над огнем, предварительно расколов их щипцами.
— Пусть рассказывает, если хочет, — сказала она. — Богом клянусь, хуже, чем про вино, все равно не будет. А у меня много дел. Цветы, между прочим, не распускаются сами по себе. Кто «за»?
— Хотите устроить голосование? — удивился Февраль. — Мне даже не верится. Неужели это происходит на самом деле? — Он вытер лоб салфеткой, которую вытащил из рукава.
Поднялось семь рук. Четверо воздержались: Февраль, Сентябрь, Январь и Июль.
(— Ничего личного, — сказала она, как бы извиняясь. — Это всего лишь процедура, и не стоит создавать прецедентов.)
— Стало быть, решено, — сказал Октябрь. — Кто-нибудь хочет что-то сказать, пока я не начал?
— Э ... Да. Иногда, — сказала Июнь, — иногда мне кажется, что кто-то следит за нами из лесса, а потом я смотрю в ту сторону, и там никого нет. Но я думаю, что...
— Это все потому что ты чокнутая, — сказала Апрель.
— Да уж, — сказал Сентябрь, обращаясь ко всем. — Вот она, наша Апрель. Она очень чувствительная, но при этом самая жестокая из всех нас.
— Ну, хватит, — решительно заявил Октябрь. Он потянулся, достал из кармана фундук, разгрыз его зубами, вынул ядрышко, а скорлупу бросил в огонь, где она зашипела и лопнула. Октябрь начал рассказ.
* * *
Жил-был мальчик, сказал Октябрь, которому было по-настоящему плохо в его родном доме, хотя его никто не бил. Просто он не подходил ни своей семье, ни своему городу, ни своей жизни. У него было два старших брата-близнеца, и они постоянно его обижали или просто не обращали внимания, и их все любили. Они играли в футбол: в каких-то матчах один близнец забивал больше мячей, в каких-то — другой. А их младший брат не играл в футбол. Они придумали ему прозвище. Они прозвали его Коротышкой.
Они называли его Коротышкой с самого раннего детства, и родители сначала их сильно за это ругали.
А близнецы отвечали:
— Но он и есть Коротышка. Посмотрите на него. И посмотрите на нас. — Когда они так говорили, им было по шесть лет. Родители решили, что это мило. Но прозвища вроде Коротышки намертво прилипают к человеку, и очень скоро единственным человеком, который называл его Дональдом, не считая совсем незнакомых людей, — осталась его бабушка, которая звонила раз в год, чтобы поздравить его с днем рождения.
И, наверное, из-за того, что у имен есть какая-то власть над нами, этот мальчик действительно был коротышкой: тощим, мелким и нервным. У него постоянно текло из носа, с самого рождения — и за десять лет ничего не изменилось. Когда они садились обедать, близнецы отбирали у него еду, если она им нравилась, и подбрасывали свою, если не нравилась, и тогда его ругали за то, что он не доел.
Их отец не пропускал ни одного футбольного матча с участием близнецов и потом всегда покупал призовое мороженое тому, кто забил больше мячей, и утешительное — тому, кто забил меньше. Их мать говорила знакомым, что она журналист, хотя занималась всего лишь продажей подписки и рекламного места. Она вернулась на работу на полный день, когда близнецы научились сами заботиться о себе.
Другим детям в классе, где учился мальчик, нравились близнецы. В первом классе первые две-три недели его называли Дональдом, пока не прошел слух, что братья зовут его Коротышкой. Учителя вообще редко называли его по имени, хотя между собой иногда говорили о том, как жаль, что младший Ковай не такой храбрый, сообразительный и резвый, как его братья.
Коротышка не смог бы точно сказать, когда он в первый раз решил убежать из дома и когда его робкие мечты превратились в реальные планы. К тому времени, когда он признался себе, что уходит, в большом пластиковом чемоданчике, который он прятал за гаражом, уже лежали три батончика «Марс», два «Милки Вэя», горсть орехов, маленький пакетик лакричных конфет, фонарик, несколько комиксов, нераспечатанная упаковка вяленого мяса и тридцать семь долларов, по большей части четвертаками. Ему не нравился вкус вяленого мяса, но он где-то прочел, что путешественники по несколько недель не ели ничего, кроме этого самого мяса, и именно в тот день, когда он положил пакет с вяленым мясом в чемоданчик, он осознал, что собирается убежать.
Он читал книги, газеты, журналы. Он знал. что если маленький ребенок уйдет из дома, ему могут встретиться плохие люди, которые сделают с ним что-то очень плохое, но еще он читал сказки и знал, что на свете есть добрые люди. Да, они существуют. Бок о бок с чудовищами.
Коротышка был тощеньким десятилетним мальчиком, с вечно сопливым носом и отсутствующим выражением лица. Если бы вам вдруг зачем-то понадобилось выбрать его из толпы других мальчиков, вы бы наверняка ошиблись. Даже если бы он стоял совсем рядом, вы бы его не заметили. Вы бы на него и не взглянули, а если бы взглянули, то все равно прошли бы мимо.
Весь сентябрь он откладывал свой побег. А потом, как-то в пятницу, когда оба брата уселись на него (уселись — в буквальном смысле, причем тот, который сел ему на голову, пукнул и громко засмеялся), он со всей ясностью осознал, что, какие бы чудовища ни поджидали его в этом мире, хуже точно уже не будет. А скорее будет лучше.
В субботу за ним должны были приглядывать братья, но они почти сразу умчались в город, чтобы встретиться с девочкой, которая нравилась им обоим. Как только братья ушли, Коротышка зашел за гараж, достал из-под полиэтилена пластмассовый чемоданчик и отнес его наверх, к себе в комнату.
Он вытряхнул свой школьный рюкзак на кровать, переложил в него конфеты, комиксы и вяленое мясо. Сходил в ванную и наполнил водой пустую бутылку из-под газировки.
Потом Коротышка пошел в город и сел в автобус. Он поехал на запад, на расстояние в десять-долларов-четвертаками от дома, в место, которое он не знал, но которое показалось ему хорошим началом пути. Он вышел на своей остановке и просто пошел вперед. Здесь не было тротуара, и когда мимо проезжали машины, ему приходилось спускаться в канаву.
Солнце стояло высоко в небе. Мальчик проголодался. Он съел один «Марс», и ему захотелось пить. Он достал воду и выпил почти половину бутылки воды, прежде чем понял, что ему очень скоро придется искать, как пополнить запасы. Ему представлялось, что как только он выберется из города, повсюду будут журчать родники со свежей водой, но здесь не было ни одного. Была только река, которая текла под широким мостом.
Коротышка остановился на середине моста и, перегнувшись через перила, уставился на бурую воду. В школе им говорили, что все реки, в конце концов, впадают в море. Он никогда не был на море. Он спустился на берег и пошел вслед за рекой. Вдоль берега тянулась тропинка, время от времени ему попадалась банка от пива или пластиковый пакет, и он понимал, что тут до него были люди, хотя сам он не встретил ни одного человека. Он допил воду.
Он думал о том, ищут его или нет. Он рисовал себе в воображении полицейские машины и вертолеты, и собак, и поисковые партии — и все они пытались его найти. Но он будет скрываться от них. Он доберется до моря.
Река текла по камням, и он слышал плеск воды. Он видел синюю цаплю, расправлявшую крылья, и редких осенних стрекоз, и иногда — небольшие стайки мошек, ловящих последнее тепло бабьего лета. Синее небо превратилось в закатно-серое, и мимо него проскользнула летучая мышь, отправлявшаяся на ночную охоту. Коротышка задумался, где он будет спать ночью?
Тропинка разделилась на две, и он выбрал ту, которая уводила от реки, понадеявшись, что она приведет его к дому или к ферме с пустым сараем. Сумерки все сгущались, и он уже начал отчаиваться, но тропа все-таки вывела его к дому — вернее, к старой брошенной ферме, развалившейся наполовину. Здание выглядело неприветливо. Коротышка обошел его по кругу и решил, что ничто не заставит его войти внутрь. Он перелез через забор на заброшенное пастбище и лег спать в высокой траве, положив под голову рюкзак.
Он лежал на спине и смотрел в небо. Ему совсем не хотелось спать.
— Наверное, сейчас они уже скучают, — сказал он себе. — И волнуются за меня.
Он представил себе, как вернется домой через несколько лет. Счастье на лицах родителей, когда он подойдет к дому. Их радость. Их любовь...
Он проснулся через несколько часов от яркого лунного света. Он видел весь мир — ясный, как день, словно в детском стишке, только бесцветный и бледный. Прямо над ним висела полная луна, или, может быть, почти полная, и он представил себе лицо, которое смотрит на него сверху: вполне дружелюбное лицо, проступавшее в лунных тенях и очертаниях.
И тут чей-то голос спросил:
— Ты откуда?
Мальчик сел на траве — ему не было страшно, пока еще не было — и осмотрелся. Деревья. Высокая трава.
— Где ты? Я тебя не вижу.
Рядом с деревом на краю пастбища возникло что-то, что он поначалу принял за тень, а потом Коротышка увидел мальчика, примерно своего возраста.
— Я убежал из дома, — сказал Коротышка.
— Ух ты, — ответил мальчик. — Это надо быть очень смелым.
Коротышка гордо улыбнулся. Он не знал, что сказать.
— Хочешь, пойдем погуляем? — предложил мальчик.
— Конечно, — сказал Коротышка. Он передвинул свой рюкзак поближе к столбу, чтобы потом его не потерять.
Они пошли вниз по склону, стараясь не приближаться к старому фермерскому дому.
— Там кто-нибудь живет? — спросил Коротышка.
— Сейчас нет, — отозвался мальчик. У него были очень красивые волосы, в свете луны они казались почти белыми. — Какие-то люди пытались здесь поселиться, но им не понравилось, и они ушли. Потом приехали другие. Но сейчас там никто не живет. Как тебя зовут?
— Дональд, — сказал Коротышка и добавил: — Но все называют меня Коротышкой. А тебя как зовут?
Мальчик замялся, но все же ответил:
— Безвременно.
— Классное имя.
— У меня было другое имя, но его больше нельзя прочитать, — сказал Безвременно.
Они прошли через большие ржавые железные ворота, одна створка которых была закрыта, и оказались на маленьком лугу в самом низу склона.
— Здесь классно, — сказал Коротышка.
На лугу стояли сотни камней. Большие камни, выше, чем мальчики в полный рост, и маленькие камни, на которые можно было присесть. Камни, поросшие мхом. Камни в разломах трещин. Коротышка понял, что это за место, но ему не было страшно.
Это было хорошее место.
— А кто здесь похоронен? — спросил он.
— По большей части хорошие люди, — ответил Безвременно. — Раньше тут был город. Вон за теми деревьями. Потом построили железную дорогу, а станцию сделали в следующем городе, и тогда наш город высох и разлетелся по ветру. Там, где раньше был город, теперь лишь кусты и деревья. Можно прятаться среди деревьев, забираться в старые дома и выскакивать оттуда, как будто ты кого-то пугаешь.
Коротышка спросил:
— Они как тот фермерский дом? Эти дома?
Если все они были такими, он ни за что бы туда не пошел.
— Нет, — сказал Безвременно. — Туда не ходит никто, кроме меня. Разве что звери, и то иногда. Я тут единственный ребенок.
— Я понял, — сказал Коротышка.
— Может, пойдем туда и поиграем? — предложил Безвременно.
— Пойдем.
Стояла волшебная октябрьская ночь: тепло, почти как летом, и полная луна в ясном небе.
— Какая из них твоя? — спросил Коротышка.
Безвременно гордо выпрямился, взял Коротышку за руку и подвел его к самой заросшей части луга. Мальчики раздвинули густую траву. Камень лежал на земле, и на нем были выбиты даты столетней давности. Большая часть букв стерлась, но под датами можно было разобрать слова:
БЕЗВРЕМЕННО УШЕДШЕМУ
НИКОГДА НЕ ЗА
— Я думаю, «не забудем», — сказал Безвременно.
— Да, я тоже так думаю, — сказал Коротышка.
Они вышли из ворот и спустились по склону оврага в то место, где когда-то был город. Деревья росли прямо из домов, здания разрушались сами по себе, но тут не было страшно. Они играли в прятки. Они забирались в дома. Безвременно показал Коротышке классные места, в том числе домик из одной комнаты, который, по его словам, был самой старой постройкой в этой части города. И дом хорошо сохранился, если учесть, сколько ему было лет.
— Странно, я хорошо вижу при лунном свете, — сказал Коротышка. — Даже внутри. Все-все вижу. Я и не думал, что это так просто.
— Да, — ответил Безвременно. — А потом начинаешь все видеть и вообще без света.
Коротышке стало завидно.
— От чего ты умер? — спросил Коротышка.
— Я сильно болел, — ответил Безвременно. — Мама плакала и говорила какие-то злые слова. А потом я умер.
— Если бы я захотел тут остаться, с тобой, — сказал Коротышка, — мне бы тоже пришлось умереть?
— Может быть, — ответил Безвременно. — Да, наверное, да.
— И как это? Быть мертвым?
— Да, в общем, ничего, — сказал Безвременно. — Только скучно и не с кем играть.
— Но там же много людей, — сказал Коротышка. — Они что, с тобой не играют?
— Нет, — вздохнул Безвременно. — Они почти все время спят. А если и выходят наружу, то не хотят никуда ходить, не хотят ни на что смотреть, не хотят ничего делать. И мной заниматься тоже не хотят. Видишь то дерево?
Это был бук. Его гладкий серый ствол потрескался от времени. Он стоял там, где раньше, девяносто лет назад, располагалась главная площадь города.
— Да, — сказал Коротышка.
— Хочешь на него залезть?
— Ну, оно такое высокое...
— Очень высокое. Но залезть на него проще простого. Я тебе покажу.
И это действительно оказалось просто. Трещины на стволе образовали удобные уступы, и мальчики вскарабкались наверх, как две обезьянки, или как два пирата, или как два воина. С вершины дерева им был виден весь мир. Небо на востоке уже начинало светлеть, но пока — еле заметно.
Все как будто застыло в ожидании. Ночь подходила к концу. Мир затаил дыхание, готовясь начаться вновь.
— Это был лучший день в моей жизни, — сказал Коротышка.
— И в моей тоже, — сказал Безвременно. — Что собираешься делать дальше?
— Не знаю, — сказал Коротышка.
Он представил себе, как будет путешествовать по миру, до самого моря. Он представил себе, как вырастет и повзрослеет, как добьется всего сам. Когда-нибудь он станет невероятно богатым. И тогда он вернется в свой дом, где будут жить близнецы, и подъедет к двери на своей шикарной машине или, может, пойдет на футбол (в его воображении близнецы не выросли и не повзрослели) и посмотрит на них, по-доброму. Он купит им все, что они захотят — близнецам и родителям, — и сводит их в самый лучший ресторан, и они скажут, как плохо, что они его не понимали и так дурно с ним обращались. Они извинятся и заплачут, а он будет молчать. Он позволит их извинениям захлестнуть его с головой. А потом он подарит каждому по подарку и снова уйдет из их жизни, в этот раз — навсегда.
Это была хорошая мечта.
Но он знал, что в реальности все будет иначе: завтра или послезавтра его найдут и вернут домой, там на него наорут, и все будет по-прежнему, как всегда, и день за днем, час за часом он будет все тем же Коротышкой, только на него будут злиться еще и за то, что он сбежал из дома.
— Уже скоро мне нужно ложиться спать, — сказал Безвременно и полез вниз.
Коротышка понял, что вниз спускаться сложнее. Не было видно, куда ставить ноги, и приходилось искать опору на ощупь. Несколько раз он соскальзывал, но Безвременно слезал перед ним и говорил ему, например: «Теперь чуть вправо», — так что они оба спустились нормально.
Небо продолжало светлеть, луна исчезала, и все было видно не так хорошо, как ночью. Они перебрались обратно через овраг. Иногда Коротышка не понимал, есть ли рядом Безвременно — и был ли вообще, — но потом он добрался до верха и увидел, что мальчик ждет его там.
Обратно по лугу, уставленному камнями, они шли молча. Когда они начали подниматься на холм, Коротышка положил руку на плечо Безвременно.
— Ну, — сказал Безвременно, — спасибо, что зашел.
— Я замечательно провел время, — сказал Коротышка.
— Да, — кивнул Безвременно. — Я тоже.
Где-то в лесу запела птица.
— А если бы я захотел остаться... — начал было Коротышка, но замолчал, не закончив фразы. «У меня не будет другой возможности все изменить», — подумал Коротышка. Он никогда не попадет на море. Они его не отпустят.
Безвременно долго молчал. Мир стал серым. Птицы пели все громче.
— Я не могу это сделать, — наконец сказал Безвременно. — Может быть, они...
— Кто «они»?
— Те, кто там. — Белокурый мальчик показал на разрушенный фермерский дом, с разбитыми окнами, отражающими рассвет. В сером утреннем сумраке дом казался не менее страшным, чем ночью.
Коротышка вздрогнул.
— Там есть люди? Но ты говорил, что там пусто.
— Там не пусто, — сказал Безвременно. — Там никто не живет. Это разные вещи.
Он посмотрел на небо.
— Мне надо идти. — Он сжал руку Коротышки. А потом просто исчез.
Коротышка остался один. Он стоял посреди маленького кладбища и слушал пение птиц. Потом он поднялся на холм. Одному было сложнее.
Он забрал свой рюкзак с того места, где оставил его вчера. Съел последний «Милки Вэй» и посмотрел на разрушенное здание. Слепые окна фермерского дома как будто наблюдали за ним.
И там внутри было темнее. Темнее, чем где бы то ни было.
Он прошел через двор, поросший сорняками. Дверь почти полностью рассыпалась. Он шагнул внутрь, замешкался, подумал, правильно ли он поступает. Он чувствовал запах гнили, сырой земли и чего-то еще. Ему показалось, он слышит, как в глубине дома кто-то ходит. Может быть, в подвале. Или на чердаке. Может быть, шаркает ногами. Или скачет вприпрыжку. Сложно сказать.
В конце концов он вошел внутрь.
* * *
Никто не произнес ни слова. Октябрь наполнил свою деревянную кружку сидром, одним глотком осушил ее и налил еще.
— Вот это история, — сказал Декабрь. — Вот это я понимаю. — Он потер кулаком свои голубые глаза. Костер почти догорел.
— А что было дальше? — взволнованно спросила Июнь. — Когда он вошел в дом?
Май, сидевшая рядом, положила руку ей на плечо.
— Лучше об этом не думать, — сказала она.
— Кто-нибудь еще будет рассказывать? — спросил Август. Все промолчали. — Тогда, думается, мы закончили.
— Надо проголосовать, — напомнил Февраль.
— Кто «за»? — спросил Октябрь. Раздалось дружное «я». — Кто «против»? — Тишина. — Тогда объявляю собрание законченным.
Они поднялись на ноги, потягиваясь и зевая, и пошли в лес, поодиночке, по парам или по трое, и на поляне остались только Октябрь и его сосед.
— В следующий раз председательствовать будешь ты, — сказал Октябрь,
— Я знаю, — отозвался Ноябрь. У него была бледная кожа и тонкие губы. Он помог Октябрю выбраться из деревянного кресла. — Мне нравятся твои истории. Мои всегда слишком мрачные.
— Они вовсе не мрачные, — сказал Октябрь. — Просто у тебя ночи длиннее. И ты не такой теплый.
— Ну, если так, — усмехнулся Ноябрь, — тогда, может быть, все не так плохо. В конце концов, мы такие, какие есть, и тут уже ничего не поделаешь.
— В этом и суть, — ответил его брат. Они взялись за руки и ушли от оранжевых углей костра, унося свои истории назад в темноту.
Нил Ричард Гейман, 2002
