Стоит оказаться перед картиной Уильяма Тернера «Восход солнца над водой» (1825-1830 гг.), как происходит нечто необычное. Полотно словно приковывает к себе внимание, хотя зрителям порой трудно объяснить, что именно их удерживает. Возможно, дело в цвете, балансе, композиции или в той странной тишине, которой, кажется, наполнено это произведение. Что бы это ни было, вы ощущаете это задолго до того, как сможете найти объяснение. И стоящий рядом с вами незнакомец, глядящий на то же полотно с таким же восторгом, вероятнее всего, чувствует то же самое. Мы часто говорим, что красота в глазах смотрящего. И все же, если показать практически любому человеку окутанный дымкой китайский горный пейзаж эпохи Сун или мягко выписанный образ Моны Лизы, почти каждый согласится: перед ним предстает нечто поразительное. Красота кажется чем-то глубоко личным, и в то же время ее разделяют другие. Это противоречие — одна из давних загадок нейроэстетики (науки о том, как мозг реагирует на искусство и красоту). Как именно в мозге формируется чувство прекрасного? В недавнем исследовании Университета Фудань в Шанхае ученые попытались составить карту этого общего для всех опыта. Оказалось, что мозг не воспринимает эстетическое переживание как нечто единое целое, а разделяет его на два основных потока. Один из них отвечает за то, что именно изображено на картине: пейзаж, предмет или человеческая фигура. Другой механизм отслеживает, какое удовольствие человек получает, задействуя те же нейронные цепи, которые реагируют на пищу или деньги. Эти две отдельные нейронные системы в совокупности формируют каждое суждение о красоте при восприятии произведений изобразительного искусства. Нейробиологи давно спорят по этому вопросу, отстаивая позиции, которые часто и противоречат друг другу, и пересекаются. Один лагерь исследователей делает упор на восприятии — на том, как мозг обрабатывает композицию, контраст и форму. Другая сторона акцентирует внимание на оценке и системе вознаграждения, связывая красоту с механизмами мозга, отвечающими за определение ценности. Третья группа обращается к системам мозга, формирующим воображение и саморефлексию. Каждая из этих версий отражает реальные аспекты процесса, но они редко проверялись одновременно в рамках одного исследования. Алгоритмы для искусства Авторы китайского исследования попросили 34 добровольца рассмотреть 96 традиционных китайских акварелей, находясь внутри мощного МРТ-сканера, который улавливает даже незначительные изменения кровотока, отражающие активность мозга. После завершения сканирования каждый участник оценивал свои впечатления от увиденных изображений. Однако вместо того чтобы опираться непосредственно на эти сырые оценки, ученые воспользовались инструментом из неожиданной сферы: алгоритмами рекомендательных систем, на которых работают многие сервисы потокового вещания. Эти инструменты, известные как алгоритмы коллаборативной фильтрации, выявляют скрытые закономерности в предпочтениях людей. Применив их к полученным эстетическим оценкам, удалось обнаружить два параметра, лежащих в основе реакций всех добровольцев. Первый параметр классифицировал картины по степени их сходства либо с изображением людей и фигур, либо с пейзажем, отражая тем самым концептуальное содержание изображения. Второй параметр ранжировал картины от наименее любимых до наиболее любимых всеми участниками, характеризуя их эмоциональную или гедонистическую ценность (то есть уровень чувственного удовольствия, получаемого от созерцания). Несмотря на то что оба параметра в равной степени формировали общее эстетическое впечатление, мозг обрабатывал их раздельно. Визуальное содержание считывалось по зрительным путям — тем самым привычным нейронным цепям, которые позволяют отличать человеческое лицо от пейзажа. Гедонистическая же ценность преобразовывалась в иных, более глубоких отделах мозга, отвечающих за механизмы вознаграждения и получения удовольствия. Проще говоря, мозг оценивает живописное полотно с помощью тех же механизмов, которые использует для восприятия окружающего мира в целом. Изменение мозга Также оказалось, что интенсивность кодирования мозгом этого двумерного эстетического ландшафта зависит от уровня компетентности человека в области изобразительного искусства. В частности, различия проявлялись в работе сети пассивного режима работы мозга — системе нейронных связей, отвечающей за воображение, сознание, саморефлексию и осмысление. Многие ведущие теории отводят ей центральную роль в формировании эстетического опыта. Эти результаты позволяют предположить, что занятия изобразительным искусством не просто расширяют кругозор, а меняют сам способ, которым мозг репрезентирует красоту. Последний вывод имеет огромное значение. Если эстетический опыт имеет поддающуюся измерению нейронную структуру, а создание произведений искусства и их созерцание способны эту структуру изменить, то художественное образование предстает не просто как способ обогащения внутреннего мира, а как своего рода тренировка, перестраивающая механизмы взаимодействия восприятия, эмоций и смыслов. Это важно и для клинической практики. Арт-терапия, применяемая при депрессии, последствиях травм и деменции, давно пользуется признанием, но ее достоинства подтверждались больше интуицией и отдельными наблюдениями, а не научными доказательствами. Более четкое понимание нейронных механизмов позволит проверять эффективность этих методов и совершенствовать их. Кроме того, в современном мире важно понимать, что такое красота для человеческого мозга, так как все больше изображений (в рекламе, дизайне и на экранах смартфонов) создается машинами. У красоты есть структура, и она многое говорит о том, какими люди стали за долгие годы эволюции. Кажется, мозг просто не может перестать оценивать мир с точки зрения красоты. По материалам статьи «Science uncovers how the brain interprets artistic beauty» The Conversation